s-info

Конфетки-бараночки

мистические истории

Скорее бы все кончилось

Его не было. Нигде. Она ходила по квартире, заглядывала в углы, перекладывала с места на место предметы - все надеялась найти хоть что-то, что принадлежало ему, до чего он дотрагивался. Не находила - и шла по новому кругу. В первые дни она выбросила все, что напоминало о муже. А потом навалилась тоска. Захотелось хоть коснуться, хоть остатки запаха уловить, хоть что-нибудь... Но зачистку их бывшей общей территории она провела тщательно. Даже слишком - по привычке все делать хорошо или не делать вовсе.

Силы кончались быстро, как воздух уходит из детского шарика. Она ложилась на бывшую супружескую кровать и накрывалась одеялом с головой. В этой маленькой норке было не так страшно, не так пугала пустота соседней подушки, не тронутая его телом простыня. Лучше бы он умер. Тогда бы она знала, где его искать. А то - холодно сказал: "Ухожу. К другой женщине. Не ищи меня, я не вернусь". Бросил в сумку самое необходимое и захлопнул за собой дверь. Тогда-то ее жизнь и кончилась - вместе с этим страшным хлопком двери. Она гнала мысли о смерти: сын еще маленький, как он без нее? Только эти мысли и останавливали. Да еще понимание, что ТАМ его тоже нет.

И началось. Сначала свалилась с сердечным приступом. Но ничего, обошлось - до инфаркта врачи не допустили. А вот слабость не отпускала, валила в постель, в тишину, в темноту - подальше от жизни. Потом с тяжелейшей пневмонией в больницу попал Стас. Елена даже обрадовалась, что сына забрали в клинику: она бы его не выходила. К нему в больницу ходила ее мама. И продукты ей приносила тоже она, и готовила.

Но и это еще не все. Одна за другой, словно сговорились, от заказов отказались все ее клиентки. Швейная машинка, верная кормилица многие годы, скучала на рабочем месте, ждала своего часа. А ведь еще недавно сыпали восторгами: "Ах, Леночка, вы такая мастерица! Такой вкус, Юдашкин отдыхает!" И - на тебе, под какими-то хилыми предлогами кто ткань забрал, а кто так и не принес с обещанием - как только, так сразу к ней. Может, и к лучшему - какая она сейчас модистка? Тряпка половая. Ветошь. Но ведь надо на что-то жить? Деньги кончились, даже на метро, соберись она куда поехать, не было. Если бы не мама...

А вот когда завыл Рекс, она испугалась по-настоящему. Глухо, протяжно. Конца не было этому страшному звуку, идущему словно из преисподней. Так собака выла перед смертью свекрови. Но та старенькая была, хворая, с ней все случилось по естественному течению жизни - а тут? Неужели ей и вправду пора? Страшно. Тридцать пять всего, и Стасу восемь. Но кто эти доводы учитывает, когда приходит твое время? Если так, то уж скорее бы...

Подклад называется

Верная подруга Светка ввалилась, как всегда, без предупреждения. Если бы не условный звонок - два длинных и три коротких, - Лена не стала бы открывать. Но это же Светка - если бы не открыла, она бы вызвала милицию, "скорую" и МЧС одновременно, а то и сама бы полезла через балкон. От Светки спасения нет, она ближе всех.

- Чахнешь? Так ведь и зачахнуть можно в прах, понимаешь ты это? Мужик ушел - большое горе! Не ты первая, не ты последняя, - тараторила подруга, стягивая сапоги. И вдруг остановилась. - Ерунду говорю. И пошлость. Прости, ладно? А теперь - по делу.

Светка выставила на стол коньяк, похожий на апельсин узбекский лимон и коробку любимых Лениных пирожных.

- Это для разговора. Слушай - не перебивай. Я только что из монастыря - помнишь, рассказывала, что собираюсь к прозорливому монаху? Не помнишь, конечно. Ты сейчас вообще ничего не помнишь. Ладно. - Светка налила коньяк себе и Елене. - За тебя, подруга, за выздоровление твое. - Задорно тряхнула головой и откусила дольку лимона. - Хорошо пошел! Значит, скоро на поправку. И не спорь.

Елена и не спорила. И пить не стала. Смотрела на Светку умоляюще: "Иди домой, не мучай меня". Но сказать не решалась: уж если Светка решила, то выскажется до конца.

- Так вот, монах исповедь мою принял, выслушал, а потом и говорит: у вас есть подруга, близкая, вы в ее доме часто бываете. А в доме этом нечисто, кто-то на него сделал... Тут он какое-то слово сказал, типа "порчи" и "демонов", не помню точно это слово, но по сути ты поняла. Пусть, говорит, она, ваша подруга, поищет в самых укромных уголках, в щелях не принадлежащие ей предметы. Может, иголки, булавки, пряди волос, фигурки какие-нибудь; может, сладости. Вспомнила! - Светка аж подпрыгнула на стуле. - Подклад! Это подклад называется. Главное - это должно быть что-то такое, что тебе неизвестно, и в таком месте, куда бы ты это никогда не положила. Ну? Давай искать.

- Нет у меня ничего такого, я сто раз всю квартиру облазила. И не верю я во все эти подклады... - Елена умоляюще взглянула на подругу. - Свет, ты не обижайся, но я еле сижу.

- Да вижу. Только ты дурой будешь, если не сделаешь, как монах велел. - Светка направилась в прихожую, а Елена вздохнула с облегчением. - Если вдруг что найдешь, обязательно сожги. А потом напиши список всех своих недругов, отвези его в монастырь и закажи за них сорокоуст о здравии. Ты меня слышишь?

- Спасибо тебе, все сделаю, - успокоила подругу Елена в полной уверенности, что делать ничего не будет и сразу же ляжет в постель.

Загулявший плинтус

Заперла дверь в лифтовый холл, а вернувшись к своей входной двери, вдруг зацепилась взглядом за плинтус. Год назад Игорь поменял деревянные плинтусы на пластмассовые, накрепко приклеил их к стене - красиво получилось, опрятно. Сейчас же часть плинтуса под ее дверью отходила от стены. Елене захотелось перекреститься - такое с ней бывало очень нечасто. Она отодвинула ногой загулявший плинтус и почувствовала на лбу холодную испарину. Под пластиковой пластиной в ряд лежали три конфеты и три малюсенькие сушки. "...может, сладости, - всплыли в ее голове Светкины слова. - Обязательно сожги". "Да не может этого быть, чушь, конфетки-бараночки какие-то", - протестовало ее существо. Двадцать первый век - а тут заговоры на ее погибель. Но верь - не верь, а ведь на краю она, холодком веет с такой силой...

Старинный, еще прабабушкин металлический поднос оказался кстати. Она сгребла карандашом на него конфеты и сушки, задвинула на место плинтус и пошла на балкон. Конфеты гореть не хотели. Она подкладывала на поднос бумагу, плескала медицинского спирта, пока пламя не взялось. Конфеты корчились, сушки чернели и нехотя рассыпались. Она смотрела на свою горящую смерть и не могла отделаться от мысли, что где-то уже видела и эти конфеты, и сушки. Ну, конечно - на похороны свекрови она покупала их сама: кто-то сказал, что надо раздать в церкви на помин души. Она так и сделала - а потом видела, как свекровина приятельница, мерзкая старушонка, положила несколько конфет и баранок в гроб. И, глядя на Елену, гаденько улыбалась одними глазами. Елена тогда это заметила, но потом отвлеклась и забыла - столько хлопот было в тот день. На поминках старушонка подошла к ней и прошипела в самое ухо: "Хороший тебе мужик достался, и квартира после свекрови хорошая. Смотри, не потеряй". И опять гаденько хихикнула. Эта сцена, совсем давняя, всплыла в ее памяти во всех деталях, словно только что все случилось. И дочка той старухи, Дарья, стояла в сторонке и, кажется, тоже улыбалась. Красивая Дарья, рослая, совсем не в мать... Неужели они?!

Той ночью она в первый раз после ухода Игоря уснула спокойно. Проспала до утра, без кошмаров и метаний. А утром, как обычно, протянула руки на пустую мужнину половину и наткнулась на что-то теплое, живое. Сон слетел. Подпрыгнув, она села в постели, белая от страха.

- Ты чего, испугалась? Это я, я вернулся. Простишь? - Он взял ее руку и притянул к себе. - Не знаю, что это было. Наваждение какое-то. Словно и не со мной…

- Ее Дарьей зовут, эту твою?

- Дарьей, но это неважно. Совсем. Ты веришь мне?

Она не успела ответить - зазвонил телефон.

- Леночка, доброе утро. Мне сейчас из больницы звонили, Стасика выписывают, с ним все хорошо. Ты поедешь за ним, Леночка?

- Конечно, собираюсь уже. Вот только в монастырь заеду - и сразу же в больницу. С Игорем.

Алина Рощина

s-info